Малец как ни в чем ни бывало улыбается, собираясь улизнуть.

— Сынок, — говорю я. — Теперь мы просто обязаны раздобыть денег. Понимаешь меня?

— Мистер Краснофф большой человек в нашем городе, — говорил Сэм совершенно взрослым языком.

— Мистеру Красноффу ты не нужен, ему нужны медали. Завтра мы прокрутим дело? А?

В тот вечер я напился. Впервые за много лет. А когда проснулся, ее уже не было. Остался только едва уловимый запах тела. Корейский мускус. Никто из женщин не пахнет так, как Люси.

Я опускаю ноги на холодный пол и вслушиваюсь в звуки квартиры. Вот на этаж выше этаже передвинули стул, вот сосед справа повернул кран и полилась вода, а в тамбуре щелкнули выключателем. Никто не может привыкнуть к ним — к звукам одиночества. Они сопровождают меня последние годы. Но сегодня прибавился еще один — звук горящей плиты. С тайной надеждой, что это Люси, я почти бегу на кухню, налетая на углы в темном коридоре. И, разумеется, ошибся. Сэм неумело возился с яичницей.

— А где Люси? — спрашиваю я на всякий случай.

— Люси сказала, что ее не интересуют медали, и вообще…

— Что вообще?..

Я знаю, что она сделала. Оставила пятьдесят рублей и записку. Она всегда оставляла записки. Должна быть записка. Я это точно знаю. Но никакой записки нет и в помине, кроме голой лампочки под темным потолком и голой, истерзанной души, которой даже водка не помогает.

— Садись, старик, — понимающе говорит Сэм. — Надо подкрепиться.

Он жалеет меня. Наверное, я очень плохо выгляжу. Желудок после вчерашнего не принимает ничего, кроме надежд. Я ковыряюсь вилкой в яичнице, а в голове гулко, как в колоколе. Одному Сэму все нипочем. Он доедает свою порцию и быстро выпивает жидкий чай.